пятница, 13 февраля 2015 г.

Цитаты о любви из русской литературы – классической и современной. Любить по-русски – как это?


Николай Карамзин о том, что опасно для любви: Кто знает сердце своё, кто размышлял о свойстве нежнейших его удовольствий, тот, конечно, согласится со мною, что исполнение всех желаний есть самое опасное искушение любви».
Андрей Невзоров о том, на чём держится страсть:
«Любая страсть… на неравенстве и держится, неравенством окормляется и крепится».

Александр Бестужев - Марлинский о мудрости любви:
«Пусть кто хочет говорит, что любовь есть безумие, – по-моему, в ней таится искра высокой премудрости. 

В ней мы испытываем по чувству то, к чему приводит нас впоследствии философия по убеждению. Каким благородным доверием, какою чистою добротою бываем мы тогда переполнены: в каждом человеке находим тогда друга, в милом цветке, в тихом кустарнике – родного; мы считаем людей и верим себя самих лучшими, и точно были бы таковыми, если б это умиление, творящее около нас новый мир и украшающее старый, было прочнее, постояннее. 

Разница только в том, что философия исторгает человека из общей жизни и, как победителя, возвышает над природою; а любовь, побеждая его частную свободу, сливает его с природою, которую он, одушевляя, возвышает до себя».

Александр Герцен о минутах полной симпатии:
«Это святые минуты душевной расточительности, когда человек не скуп, когда он всё отдаёт и сам удивляется своему богатству и полноте любви. 

Но эти минуты очень редки; по большей части мы не умеем ни оценить их в настоящем, ни дорожить ими, даже пропускаем их чаще всего сквозь пальцы, убиваем всякой дрянью, и они проходят человека, оставляя после себя болезненное щемление сердца и тупое воспоминание чего - то такого, что могло бы быть хорошо, но не было. 

Надобно признаться. Человек очень глупо строил свою жизнь: девять десятых её проводит в вздоре и мелочах, а последней долей он не умеет пользоваться».

Мария Голованивская о геометрии русской души:
«Жизнь и чувства в русском мире ортогональны: жизнь умирает в чувствах, а чувства в жизни».

Мария Голованивская о стыде в любви:
«Дети, ещё не ведавшие страсти, твёрдо усвоили лексикон страдательности и иррациональности из школьных хрестоматий по литературе. Они поняли, что в любви объясняются, признаются, предварительно намучавшись, а не деловито ставят в известность. Объясняются — потому что в ней всё непонятное, а признаются — потому что за ней спрятаны стыд, срам, грех и преступление.
Почему стыдно — вопрос, и детям объяснить трудно, но мы понимаем: в любви признаваться страшно, мучительно и стыдно именно потому, что почувствовавший любовь ополовинивается, осознает себя самонедостаточным, недочеловеком, калекой, без другого он лишь ½, ему нужна половина до целого. 

Он и есть пол, свой пол (называемый еще по русски срамом и стыдом). Русское слово «пол» и произошло от слова «половина». Пол — это как раз линия отрыва, то, что об этом напоминает. Точно о том же трактует и слово sex, родственное слову «секатор» или «сектор». 

Секс у человека — это то место, где его отрезали и через которое он может обрести целостность. Говоря о своей любви, люди обнажают свой пол в широком смысле слова, даже герои русской классики, совсем уж бестелесные, и те страшно стыдятся своих признаний, как стыдились бы оскорбительной для другого собственной наготы.

Михаил Салтыков - Щедрин об идеалах:
«Истина, добро, красота — вот триада, которая может до краев переполнить существование человека и обладая которой он имеет полное основание считать себя обеспеченным от всевозможных жизненных невзгод. 

Служение этим идеалам дает ему убежище, в котором он укроется от лицемерия, злобы и безобразия, царствующих окрест. Для того и даются избранным натурам идеалы, чтоб иго жизни не прикасалось к ним. Что такое жизнь, лишенная идеалов? Это совокупность развращающих мелочей, и только».

Александр Иличевский о романтизме:
«Заметим, что психологически, вернее всего, романтизм рождается при отверженности или замедлении достижения объекта желания. 

Область мечтаний и прочих отвлеченных рассуждений, вызванных отложенной или отринутой связью, погружена в бесплодное поле смыслов, рождаемых загадкой, производящих фантом. 

Отсюда берутся образы Прекрасной Дамы, Софии, Лилит и других властных символов женственности — разной нравственной ориентации, но рожденных одной общей категорией: отверженностью того, кто обречен им поклоняться».

Александр Иличевский о том, что не помогает от любви:
«Когда то в юности в нашей мальчишеской компании возникла утешающая формула: “Чуваку баба не дала, а он в дурдом попал”. 

Мы использовали ее как мантру, должную исцелить несчастье юношеской любви — того типа, что погубила Митю из бунинской “Митиной любви”. Действенна эта формула была не более аспирина при чесотке. 

“Но лучше уж так, чем никак”, — как однажды моего друга юности утешила ялтинская проститутка, приоткрывшая ему нехитрые тайны телесной нищеты».

Александр Иличевский об объятиях:
«Что происходит при первом объятии предполагаемых возлюбленных? 

Правильно: и он, и она слышат запах друг друга — запах дыхания, запах тела. После объятия они перестают говорить на человеческом языке и начинают говорить на языке физиологии — феромонов или чего угодно, но только язык этот не человеческий».

Лев Толстой о настоящем чувстве:
«Князь Андрей держал её руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. 

В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к её женской и детской слабости, был страх перед её преданностью и доверчивостью, тяжёлое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. 

Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде, было серьезнее и сильнее».

Лев Толстой о любви человеческой и божеской:
«Да, любовь (думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит за что-нибудь, для чего-нибудь или почему-нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и всё-таки полюбил его. 

Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. 

Любить ближних, любить врагов своих. Всё любить — любить Бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно любить любовью Божеской. 

И от этого то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… 

Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но Божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души».

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Поделиться с друзьями